Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: типа рецензии (список заголовков)
15:02 

Я это пережила)))

Слишком строга.
Досмотрела "Викингов". Не спрашивайте, зачем, когда и как. Поняла, что смотреть лучше через призму собственной шизы, потому что если настроиться серьёзно, может больно ударить трэшем по когнитиву.
Сериал сам по себе не историчен, но это, естественно, ничего не значит: старое увлечение всё-таки проснулось, я перечитала все имеющиеся в доме книжки по эпохе викингов, задумалась, а не соткать ли мне обмотки, сижу шведские баллады слушаю...
А у меня ещё бургундская роба не довышита...
И что теперь делать?..
Наверно, для начала написать обзор.

Как говорится, ИМХО, только ИМХО и ничего кроме ИМХО...

@темы: Поэзия, Моё творчество, Кино, Записки фанатки, Типа рецензии

15:01 

Вдогонку к отзыву

Слишком строга.
Захотелось снять фильм, и чтобы всех трёх играла одна и та же актриса. И чтобы говорила на свою же фотографию "Ах ты, старая ведьма, никогда не буду такой, как ты!", чтобы трагично и комично одновременно...

@темы: Книги, Типа рецензии

14:58 

Отзыв на "Анну, Ханну и Юханну" М. Фредриксон

Слишком строга.
Решила всё-таки написать. Хочется как-то что-то высказать.

Самые, казалось бы, близкие друг другу люди – бабушка Ханна, мать Юханна и дочь Анна – как нарочно ужасно далеки от взаимопонимания и обладают абсолютно разным характером. Крестьянка Ханна, жена мельника, ставшая матерью в тринадцать лет, а замуж вышедшая в шестнадцать, проста, приземлённа и проницательна. Она не красноречива, но это и не нужно, чтобы называть вещи своими именами. Она не ласкова, но детей нужно сначала накормить, а уж потом покачать на коленях. Она глубоко несчастна, но принимает всё как есть, и терпит позор до замужества, и говорит, что Бог несправедлив – просто потому что так устроен мир. Просто потому что другой жизни она не видела.
Юханна – самый младший ребёнок в семье, любимица отца, фантазёрка, идеалистка. Она работает в лавке, «выходит в свет» с подружками, берёт много книг в библиотеке и увлекается социал-демократическими идеями. Она выходит замуж по любви, не жалеет ласки для единственной дочери и внуков, выращивает розы и умеет помнить только хорошее. Она выглядит самой счастливой из героинь, но судьба как будто за что-то наказывает её, отобрав в старости рассудок.
Анна – образованная и независимая девушка, журналист, преподаватель и писатель. Она никогда не была домохозяйкой, они с мужем большую часть времени проводят в командировках и общаются на расстоянии. Они разводятся и снова сходятся. Ссоры, измены, проблемы с детьми, болезни пожилых родителей. Анна решает разобраться в себе и «обратиться к корням» – и пишет книгу о своей семье. Именно её рассуждения, описание творческого процесса и открывают книгу, ставя имя младшей героини первым в заголовке. Её история обрамляет истории бабушки и матери.
Для каждой подобран свой стиль, свой язык – и это естественно. Вместе с тремя героинями мы проживаем почти весь двадцатый век (действие завершается в восьмидесятые), смотрим на Швецию провинциальную и городскую. Но это как будто второстепенно. Главное то, что творится у них внутри. В голове и в сердце.
Такие разные, эти три женщины оказываются в совершенно одинаковых ситуациях: наблюдают ссоры родителей, страдают от низкой самооценки (правда, справляются с этим по-разному), влюбляются в мужчин одного типа, испытывают неприязнь к свекрови, стесняются говорить со взрослеющими дочерьми о взрослении, слышат от них упрёки в неграмотности и ограниченности. Теряют ребёнка после тяжёлых родов. Случайно находят настоящую дружбу. Не сожалеют о покинутом доме, с которым связано столько печальных воспоминаний.
Анна теперь понимает, насколько они похожи, только уже поздно: мамы и бабушки уже нет. С другой стороны, можно надеяться, что героиня усвоила урок, и её дочери не отдалятся от неё. А они, кстати, точная копия бабушки и прабабушки...
В этом вся прелесть романа – и вся его суть – в повторении: мать возрождается в дочери, та – в своей дочери и та – тоже, и жизнь на самом деле не заканчивается – лишь завершает круг, чтобы возобновиться.
Хотя книга заканчивается на светлой ноте, «осадочек» остаётся: почему Анна, Ханна и Юханна не могли просто собраться на кухне и просто поговорить по душам – пока все были живы и здоровы?
Пожалуй, это вопрос риторический. Или нет?
Мы все – чьи-то дети. Мама для нас – кормилица, защитница, помощница, жилетка, в которую всегда можно поплакать, неистощимый источник, откуда мы черпаем силы. Всё это правдиво, красиво и пафосно. Но часто ли мы думаем о ней как о личности? Что она любит? Чего боится? С кем дружила в школе? Почему вдруг решилась на переезд?
Трудно переключиться со взгляда любящего (или наоборот) на объективный, но в один прекрасный день это происходит. Более или менее болезненно.
Главное, чтобы не слишком поздно.
К чему это я? Поговорите с мамой. Просто поговорите.

@темы: Книги, Типа рецензии

15:34 

Генри В. Мортон. «Ирландия. Прогулки по священному острову"

Слишком строга.
Давно я никаких отзывов на книги не писала.
Начну банально: 2016 год объявлен перекрёстным годом языка и литературы для Великобритании и России. Но говорить мы будем ни о Чосере, ни о Шекспире, ни о Диккенсе или Честертоне, ни о художественной литературе вообще.
В руках у меня книга одного из классиков так называемой travel writing — литературы о путешествиях. Классик этот — Генри Воллам Мортон (1892-1979), журналист, путешественник, автор репортажей о раскопках гробницы Тутанхамона в 1923 году. Книга эта — «Ирландия. Прогулки по священному острову».
Почему Ирландия? Они с Британией друг друга никогда не жаловали, возразите вы.
Но на всём острове — от Белфаста и Дублина до затерянных деревушек на западе — следы именно английской истории. Даже исконно гэльский Коннахт обязан буквально насильственным заселением англичанам. «Что в ад, что в Коннахт», — слышали поговорку?
Казалось бы, всё уже позади. Совсем недавно, в 1922 году, Ирландия получила независимость и статус британского доминиона. Именно с этого факта начинает автор свою книгу (которая, кстати сказать, увидела свет в 1930-ом). И замечает, что обе страны долго ещё могут жить воспоминаниями об «ирландском вопросе», но смотреть нужно в будущее.
Тем не менее, Ирландия, которую мы видим, — будто бы вне времени. Изумрудные травы, печальные скалы, извечная морось — и море. И «вечная фигура» пахаря с плугом — ирландца-крестьянина, рассказывающего одинокому путешественнику историю о похищенной феями девушке. Впрочем, не только деревенские, но и городские жители обладают, по выражению Мортона, «метафизическим складом ума». Их не заботит техника, будь то ремонт автомобиля или мощнейшая по тем временем гидроэлектростанция на реке Шеннон. Всё это преходяще. Зато вот на этой улице — могилы Святого Патрика и Святой Бригитты, а там — замок Грэйс О’Мэлли, предводительницы пиратского флота, которая от самой королевы Елизаветы не принимала подарков... Народные песни и легенды давно переименовали Грэйс в Грану, или Гранию, или Грайне — как героиню кельтского эпоса.
Другую Гранию встречает автор на берегу океана. Чумазая, нечёсаная, босая девушка собирает граблями водоросли. Гордая и грациозная — как королева. Красавица, не имеющая ни зеркала, ни гребня. Девушка, которая скорее поедет на заработки за океан, чем на соседний остров.
«Трагедийной королевой прошлого» называет Мортон саму Ирландию. Совсем другой образ, нежели привыкли видеть иностранцы. С чем может ассоциироваться эта страна у нас? Пастбища, пивоварни, весёлые праздники, ирландские танцы. Кельтская мифология. Фэйри. Стереотипы. Здесь же — конкретные улицы, имена, всё, что увидел журналист собственными глазами. Начало XX века. «Эпоха джаза» — в нескольких километрах от каменистого берега в бурых водорослях, что принёс прилив. От крошечных участков земли (полями это не назвать), огороженных булыжниками, от которых эти же участки в своё время расчистили. За водорослями придёт босая девушка в кроваво-алой юбке. В поле посадит картофель женщина из хижины на холме. В хижине её ждут колыбель на земляном полу и восемь детей.
К чему это я? Всё давно уже в прошлом. Сейчас двадцать первый век. Другая Ирландия. Другая Европа... Другая? Душу целой земли изжить не так-то просто.
У каждой страны она своя. Да, есть слово «атмосфера», но оно совершенно не просится на язык.
Прохожие на беспорядочных улочках обсуждают недавние скачки. Молодёжь учит гэльский. Шумят станки на полотняном заводе в Белфасте. Над Коннемарой тает тускло-красная заря. В долине Типперэри замер ветер...
Всё это действительно стоит увидеть. Услышать. Прочувствовать.
Поэтому — смело отправляйтесь в путешествие по Изумрудному острову — хотя бы на страницах этой книги. Или по Англии и Уэльсу. Или по Италии. Или по Южной Африке. Книги Мортона того стоят.

И в качестве иллюстраций - фото жительниц Голуэя начала 20 века (из "ВКонтакта")


@темы: Типа рецензии, Моё творчество, Книги

15:11 

Славянская фэнтези. С чего начинается магия?

Слишком строга.
Русь, опоясана реками
И дебрями окружена,
С болотами и журавлями,
И с мутным взором колдуна,

Где разноликие народы
Из края в край, из дола в дол
Ведут ночные хороводы
Под заревом горящих сёл, —

написал в своё время А.А. Блок. Что говорить, народная культура всегда привлекала внимание людей творческих: источник вдохновения, сюжетов, образов; традиции в стилистике, фигурах речи. Душа народа, которую стремились постичь. Услышанные в детстве сказки, врезавшиеся в память песни, легенды и мифы прочно обосновываются в нашем сознании и дают о себе знать даже в век глобализации.
Фольклор, будь то загадки или эпос, передаётся из поколения в поколение и считается достоянием всего народа. Это касается произведений оригинальных. Но человеческое сознание не может быть направлено исключительно на повторение — так рождаются и литературные переложения фольклорных произведений, рассказанные языком, доступным современникам автора (вспомним, сколько поэтов «переводили» «Слово о полку Игореве»), и авторские произведения, основанные на отдельных мотивах и сюжетах. Все мы помним по школьной программе рассуждения о мотивах оборотничества в том же «Слове…», замечательные мистические новеллы украинского писателя Ореста Сомова (где легко узнаваемы сюжеты народных быличек), «Песни западных славян» А.С. Пушкина и «Гузлу» П. Мериме, баллады Жуковского (кстати, вольный пересказ немецких баллад — возьмём ту же «Светлану»), бессмертные «Вечера на хуторе близ Диканьки»… Здесь слышим мы голос традиций славянских. Можно много рассуждать о смешении этносов и культур, но именно на почве восточнославянского языка взрастили мы свою литературную традицию, поэтому ничто славянское нам, в чьей крови жива память меря, булгар и татаро-монголов, не чуждо.
Наверно поэтому в девяностые годы читатели так радостно приняли многочисленных авторов так называемой славянской фэнтези: Марию Семёнову, Елизавету Дворецкую, Андрея Валентинова, Михаила Успенского, Николая Романецкого, Святослава Логинова, Ника Перумова и других.
Мы уже убедились: началось это далеко не в 1990-е. Но именно тогда эта ветвь фантастики выделилась в самостоятельный жанр и получила имя.
Итак, определим славянскую фэнтези как фантастику, основанную на фольклорных и литературных, мифологических и эпических традициях славянских народов (не только древних русичей!). По сути, это литературная сказка, авторски переосмысленный фольклор, сохранивший иррациональное восприятие действительности (в отличие от научной фантастики, например). «Народный» элемент проявляется не только в сюжете и хронотопе, но и в мифологических / сказочных персонажах или аллюзиях на них, в отдельных деталях, как в повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу», кстати, опередившей «основную волну» на несколько десятилетий.
Важно различать древнеславянскую и древнерусскую — более позднюю — мифологию. В частности, к последней относятся Чернобог и Белобог, понятие Рая, образ Беловодья, восприятие Чура как божества: ранее это всего лишь щур, пращур, то есть предок. С другой стороны, у многих исследователей вызывают сомнения исконные общеславянские образы, восходящие к праиндоевропейской общности: Мара-Морана как хозяйка Нижнего мира, тёмная ипостась Великой Богини; Купала, чьи празднества восходят к древнейшим культам плодородия; Лада и Леля, родственные греческим Деметре и Персефоне, а также Латоне и Артемиде. (Отметим, что связи славянской культуры с античной гораздо более тесны, чем кажется на первый взгляд.)
Однако интерес к славянской фэнтези в последние годы пошёл на спад: читатели отмечают однотипность произведений, разочаровываются в надуманности, неправдоподобии повествования. Такие диалоги можно наблюдать, например, на «ФантЛабе»: fantlab.ru/forum/forum14page1/topic991page1, в других сетевых дискуссиях картина похожая. Иногда, как справедливо отмечают критики, от славянства в книге остаются только имена типа Мстислав и Красомила.
С последним замечанием можно поспорить: литературная традиция древних славян, а позже и Древней Руси, изначально близка европейской. (1) В «Повести временных лет» (эпизоде ослепления Василька Теребовльского) и «Поучении Владимира Мономаха» видим «дух рыцарства», так свойственный Западной Европе: «Зачем сняли её с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой смерть принял и предстал бы в ней перед Богом». (2) «Диво ли, если муж пал на войне? Умирали так лучшие из предков наших». (3) Бова-королевич из переводной повести переселился в сказки и лубки, окончательно ассимилировавшись в русском фольклоре. Не забудем также, что все европейские народы, как и славяне, прошли в своём развитии стадии матриархата и патриархата; группового брака, полигамии и моногамии; шаманизма, магии, языческих религиозных культов и двоеверия. Так что подобные универсалии нельзя считать культурной спецификой древних славян.
Но в современной литературе ситуация иная. Дело не во взаимопроникновении национальных традиций (которые, собственно, и восходят к единому корню), а в стирании внутренней формы древнеславянских реалий и художественных образов. Так, М. Семёнова и другие ориентирующиеся на неё авторы приписывают своим персонажам поклонение Перуну: будь то князь, воевода, воин, горожанин или деревенский житель. Между тем, культ Перуна как громовника и верховного бога строго ограничен социальными и хронологическими рамками: возник он в IX веке, т.е. относительно поздно для языческой славянской общности, в среде княжеской дружины — как покровителя воинов и только потом — громовника. У тех же варягов место Перуна занимает Один — аналог другого славянского бога, Велеса, чьи функции изначально гораздо шире должности «скотьего бога». В первую очередь это покровитель животных леса — и всего леса как дикой природы и источника охоты (отсюда уже функция бога имущества, торговли и богатства). Это свидетель древних воинских инициаций, являющих собой единение с тотемным животным, что дало начало ещё одной «вечной теме» фэнтези — оборотничеству. С этой точки зрения, «Огненный волк» Е. Дворецкой, например, значительно осовременен: главный герой поочерёдно принимает состояние то волка, то человека. Такая концепция закрепилась и в народной культуре. Но сравним её с лаконичной формулировкой сказки — примера из книги В.Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки»: «Но старая женщина, мышь, предупредила молодых людей...». (4)
Таким образом, носители традиции отказываются от архаического синкретизма. Это естественно в ходе истории. Но для изображения древности (пусть и не конкретных славянских народов, а мира, воссозданного по мотивам славянской истории и этнографии) целесообразно отображение мировосприятия той эпохи. А значит, рано говорить о дуализме, разделении духовного и материального, о душе и духах. Это понятия уже религиозные, а мы имеем дело с ментальностью мифологической, более древней. По той же причине несостоятельно обращение к психологизму. Можно дать архаическую стилистику в описании внутреннего состояния персонажей, таков широко известный параллелизм в описании чувств и действий героя и состоянии природы в народных песнях и былинах:
Ах, пал туман на сине море,
Вселилася кручина в ретиво сердце… (5)

Не в саду я загулялася,
Не на вишни засмотрелася,
Засмотрелася я, девица,
Загляделася я, красная,
Что на вас, мои подруженьки… (6)

Но неправомерно приписывать сложные рефлективные пассажи представителю охотничьего племени на заре цивилизации.
В этом плане настоящим духом эпохи наделили свой роман «Чёрная кровь» соавторы Святослав Логинов и Ник Перумов. С. Логинов вспоминал позже, что книгу аннотировали как произведение о Каменном веке, хотя создавалась она как славянская фэнтези. Неудивительно, ведь писатели буквально показали, «откуда есть пошли» славянские языческие поверья и сказочные мотивы. Не просто избушка на курьих ножках, а дом мёртвых посреди леса, поднятый на сваи, чтоб никто не потревожил останки покойных. Не просто Кащей Бессмертный, а воплощение холода, побеждённое героями, добравшимися до побережья Северного Ледовитого океана. Не волхв, а шаман. И заклинания читаются на мужском или женском тайном языке.
Но некоторые писатели, как, например, Н. Романецкий, идут по другому пути, не погружаясь в древность, а создавая альтернативную реальность, где древнеславянские верования и обычаи дожили до современности. Столкновение таких малосоответствущих друг другу эпох в цикле «У мёртвых кудесников длинные руки» служит обильным источником для неожиданных поворотов сюжета, юмористических ситуаций, оригинальных персонажей (например, секретарь главного волхва).
К юмористической фэнтези обратился и М. Успенский, создав «Трилогию о Жихаре», где «встретились» мифологические и сказочные персонажи, а также столкнулись древнерусская и западноевропейская эпические традиции — в ироническом ключе, естественно. Один «меч Полироль» чего стоит…
Акцентируют внимание на сюжетном плане такие авторы, как Ник Перумов, Олег Дивов, Юрий Никитин, Андрей Валентинов. Однако в данном случае динамика повествования перетягивает на себя одеяло не в пользу того, что в сетевом общении называется «матчасть» — то есть фактической базы. Таковы романы «Я, Всеслав», «Храбр», «Князь Рус», цикл «Ория», принадлежащие перу названных авторов соответственно. Здесь заметим, что предпочтение в исследуемом жанре отдаётся романам. Возвращаясь же к фактической основе, пожалуй, стоит углубиться в детали и дать любопытный пример: в «Храбре» Соловей-разбойник и его семейство представлены как существа, напоминающие фавнов, — это буквально отмечает один персонаж-византиец. С другой стороны, верно даётся этимология названия реки — знаменитой реки Смородины («смород» — древнерусский аналог старославянского «смрад»), детали поведения берсёрков… Словом, материал для исследования интересный.
Как уже было сказано, авторы славянской фэнтези предпочитают крупную форму. В сетевых рекомендациях что почитать лишь изредка встречаются рассказы, опубликованные в тематических сборниках, как, например, «Листопад» и «Птичьим криком, волчьим скоком» Ольги Громыко.
Исследовать книжные полки и содержание электронных библиотек можно очень долго: кроме перечисленных произведений, вы обнаружите ещё «Летописи Владигора» Л. Бутякова, «Трое из леса» Вл. Русанова, «Ведьму» Симоны Вилар, «Шатуна» С. Шведова, «Отрока» Е. Красницкого, «Кащея» Д. Мансурова, «Ведуна» А. Прозорова, «Сварожичей» и «Властимира» Г. Романовой. Мнения насчёт этих книг различны: что-то подходит для лёгкого чтения, что-то познавательно, что-то не жаль и проигнорировать. Не будем останавливаться на каждой из них, потому как цель наша — не составить рецензию на каждое издание, а поговорить об общих тенденциях.
Если же хочется действительно познавательного чтения, откройте лучше эти книги:
1. В.Я. Пропп «Морфология волшебной сказки», «Исторические корни волшебной сказки», «Аграрные праздники русского народа».
2. Б.А. Рыбаков. «Язычество древних славян».
3. С.В. Максимов «Нечистая, неведомая и крестная сила»
4. М. Элиаде «Шаманизм: Архаические техники экстаза».
5. С.В. Алексеев «Славянская Европа V-VI вв.».
6. А.Н. Афанасьев. Народные русские сказки.
7. Изборник. Повести Древней Руси / сост. и примеч. Л. Дмитриева и Н. Понырко, вступ. ст. Д. С. Лихачёва.
8. Мария Гимбутас «Славяне», «Балты».
9. Е. Левкиевская «Мифы русского народа» (серия «Мифы народов мира», изд-во Астрель: АСТ).
10. В.Я. Петрухин «Мифы финно-угров» (серия «Мифы народов мира», изд-во Астрель: АСТ: Транзиткнига).
11. М. Семёнова «Мы — славяне!» (научно-популярная энциклопедия).

Итак, подведём итоги. Что влияет на развитие жанра и качество произведений славянской фэнтези?
Во-первых, владение материалом. Это касается и историко-этнографических исследований (Рыбакова, Проппа и др.), и оригинальных источников. Чтобы воссоздать интерьер и атмосферу славянского жилища, не обязательно цитировать писателей-предшественников. Достаточно съездить в деревню, особенно полезно наблюдать быт старообрядцев, гораздо более консервативный, чем жизнь знакомой нам сельской глубинки. Чтобы исследовать одежду — присмотреться и к современным орнаментам. Например, на мужских свитерах вы не найдёте узора из стилизованных цветов с восьмью лепестками или восьмиконечных звёзд: это лунарный, сугубо женский, символ.
Во-вторых, этическая и психологическая составляющая. Морально-нравственные устои предков значительно отличаются от современных. Нельзя объяснять поведение древнего человека современными категориями. Отношение к жизни и смерти, понятие о чести и позоре, семейные и любовные отношения не равноценны тому, что наблюдает читатель в окружающей действительности. Почётно, а не позорно для девушки было стать общей невестой бойников-дружинников. Увечных боялись, потому как «нерабочая» часть тела обитала и действовала в потустороннем мире, а тот, кто постоянно связан с потусторонним миром — колдун, не иначе. А тяжело раненого товарища, пожалуй, лучше добить: пусть поскорее жизнь отдаст, чем будет мучаться.
В-третьих, эстетика. Данное понятие охватывает широкую сферу жизни — от канонов женской красоты до вкусовых пристрастий в пище. Хрестоматийный пример: эталоном красоты в народе до недавнего времени считалось то, что теперь называют избыточным весом. Хотя, если поспрашивать старожилов, «дородных» в пред- и послевоенной деревне найти было трудновато…
Итак, здесь можно беззастенчиво сослаться на пункт первый, но можно и пойти своим путём, обосновав те или иные предпочтения персонажа или целого вымышленного этноса. Ведь без авторского вымысла произведение становится лишь иллюстрацией конкретных фактов и многое теряет в плане художественности.
В-четвёртых, коль скоро речь зашла об авторском вымысле, новизна. Отменить архетипы невозможно в принципе, но вполне реально их переиграть, переставив акценты, добавив или убрав детали (как в случае с теми же интерьерами или одеждой: ради «экшна» ими вполне можно пожертвовать, оставив лишь отдельные значимые детали). Поэтому не стоит осуждать автора, не описавшего подробно убранство избы или не сообщившего, что героиня приготовила на обед.
И в-пятых: что касается бытовых реалий и магической атрибутики, хочется процитировать песню запорожских казаков:
Вiзьми, мати, пiску жменю,
Посiй його на каменю:
Коли ж отой пiсок зiйде,
Тоди твiй син з вiйська прийде. (7)
Такой же результат даст механическое перечисление объективных реалий. А чтобы текст жил, нужно оживить героев, передать способ мышления той эпохи. Тогда и у читателей будет возможность погрузиться в атмосферу древнеславянских родовых общин и древнерусских племенных княжений. Магия — в том числе писательская — начинается не с инструментов, а с головы. Хорошему шаману допинг для транса не нужен.

1. Литература Древней Руси: [вступление] / Д. С. Лихачев // Изборник. Повести Древней Руси / сост. и примеч. Л. Дмитриева и Н. Понырко. — М., 1986. — С. 20.
2. Повесть временных лет: отрывки // Там же. — С. 57.
3. Поучение Владимира Мономаха // Там же. — С. 70.
4. В.Я. Пропп. Исторические корни волшебной сказки // Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. — М., 1998. — С. 160.
5. Обычаи и обряды русского народа. От крестин до поминок / сост. И. А. Панкеев. — М., 2008. — С. 255.
6. Там же, с. 206.
7. А. Апостолов. Запорожье. Страна и народ // Запорожская Сечь. — М., 2004. — С. 190.

@темы: Книги, Моё творчество, Типа рецензии, Этника

11:48 

Книгу не читал, но мнение имею... Статья отзеркалена с СИ

Слишком строга.
Пьер Байяр. "Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали"

Начну без обиняков: увидела эту книгу в магазине и заинтересовалась. Книга о том, как обсуждать книги, не читая - занятно, не правда ли? Как бы в подтверждение на обложку, под название, вынесено оглавление: "Непрочитанные книги бывают разные" (Книги, содержание которых мы забыли), "В каких случаях мы рассуждаем о книгах" (Светская беседа), "Как беседовать о непрочитанном" (Не стесняться). Как видите, дальше можно не читать: общее содержание мы уже знаем... Ну уж нет, решила я, от корки до корки. И купила.
Автор, преподаватель литературы в университете, признается, что не читал многих книг, которые считаются обязательными для образованного человека. И доказывает, что не нужно этого стыдиться: на свете миллионы книг, произведений - десятка жизней не хватит, чтобы все их узнать. А то, что прочитано, имеет свойство забываться. В качестве примера приводится Монтень: он жаловался на плохую память и специально делал на полях заметки. (Таких литературных примеров в книге множество. Так, с помощью героев Бальзака автор показывает, как на одно и то же произведение один и тот же человек может написать разгромную, хвалебную и примирительную для обеих точек зрения рецензию.) И почему нельзя составить мнение о книге, которую тебе пересказал приятель? В принципе, можно рассуждать и о том, что вообще не читал, если знать, к какому направлению, стилю, эпохе оно относится (здесь Байяр вспоминает Джойса и его "Улисса"). Или быть знакомым лично с автором, ведь книга - это "продолжение человека, которого мы знаем". По той же причине каждый держит в голове не конкретную книгу, а лишь свое впечатление, и то постоянно меняющееся - в силу жизненных обстоятельств, новых пристрастий, меняющегося вкуса и опыта.
Поэтому совершенно не стоит стесняться признать, что не читали ту или иную книгу. Если же нужно создать обратное впечатление, смело додумывайте образы, идеи - и навязывайте свое мнение. Потому что ваш собеседник, скорее всего, тоже не читал этого произведения. А если читал - то подзабыл или воспринял по-своему...
Крамольные мысли, казалось бы. Обходиться общими фразами и фантазировать. Зачем же пишутся книги, если их просто не открывают?
Но, согласитесь, в разговоре о книге - а тема заявлена именно так - важен сам разговор, ситуация; отношение к автору порой перекрывает отношение к произведению, а в каждом сюжете мы ищем прежде всего то, что близко нам. Всё субъективно - мысль эта не нова. Но, кроме успевшего надоесть субъективизма, упоминаются самые разные книги, о которых автор рассказывает пусть и не точно (ведь он их только пролистал или знает по слухам), но увлекательно. Сразу хочется прочитать и детектив, где героиня, вместо того чтобы набрать на машинке чужой бездарный роман, заменяет текст на свои мемуары, и книга имеет успех; и историю автора вестернов, которого принимают за другого писателя, и на пресс-конференции он оказывается в забавном положении, так как со "своими" произведениями совершенно не знаком; и романы о жизни университетских преподавателей... В любом случае, заинтересовать читателей - и не-читателей - автору удалось.
Сейчас я рассказала об этой книге, а вы, если ее найдете, возможно, обнаружите, что половину важных тезисов я упустила, а остальное исказила. Так называемый человеческий фактор.
А теперь поговорим об идее. Давайте сознаемся честно: все мы хоть раз привирали, добавляя себе книг в "послужной список", дабы произвести лучшее впечатление.
Вот список зарубежной литературы на I семестр для первокурсников филологического факультета (где учился автор этой статьи):
Гомер: Илиада. Одиссея.
Эсхил: Орестея.
Софокл: Царь Эдип. Антигона.
Еврипид: Медея. Ипполит.
Аристофан: Облака. Лягушки (или другое на выбор).
Менандр: Брюзга.
Вергилий: Энеида.
Овидий: Метаморфозы (2 части на выбор).
Старшая Эдда.
Ирландские саги (несколько на выбор).
Песнь о Роланде.
Песнь о Нибелунгах.
Роман о Тристане и Изольде.
Данте: Божественная комедия.
Ф. Рабле: Гаргантюа и Пантагрюэль.
У. Шекспир: Ромео и Джульетта. Гамлет. Отелло. Король Лир. Макбет. Ричард III (или Генрих IV). Укрощение строптивой. Много шума из ничего. Сонеты.
М. Сервантес: Дон Кихот.
Корнель: Сид.
Расин: Андромаха.
Ж.-Б. Мольер: Тартюф, или Обманщик.
Дж. Свифт: Путешествие Гулливера.
В.-И. Гёте: Фауст.
Прочитать всё это за один семестр (4 учебных месяца плюс 2-3 недели до экзамена), не забывая и о других дисциплинах - согласитесь, физически невозможно. Заранее, как в школе - на лето, список получить нельзя.
Как выходят из ситуации студенты? Самые добросовестные читают всё, но 2-3 вещи всё равно останутся на пролистать накануне - проверено. Некоторые обходятся кратким содержанием и статьями из учебника - в принципе, этого достаточно, чтобы прилично ответить билет. Кто-то кооперируется с друзьями, делит список на равные части и пересказывает остальным свою порцию. Часто это происходит непосредственно перед экзаменом. Преподаватели об этом прекрасно знают, иначе не спрашивали бы, сколько книг из списка студент успел прочитать.
Это не лень и не бескультурие. Это нехватка времени и рациональное решение.
Или - помните ли вы... скажем, "Братьев Карамазовых" от первой страницы до последней? При условии, что обладаете не феноменальной памятью, достойной "Книги рекордов Гиннеса", а обычной, среднестатистической. Помните ли имена всех героев романа "Дети капитана Гранта"? Лично я не смогу назвать их с ходу. Нужно подумать.
По логике, здесь следовало бы сказать о свойствах памяти, о фрагментарности воспоминаний, о том, что часто люди открывают книги, чтобы посмотреть определенную главу, страницу и т.д. (в учебном процессе в основном так и происходит), о том, что не все знатоки словесности помнят на зубок последовательность букв алфавита, что детали всплывают в памяти в ходе самой беседы, а книги на то и существуют, чтобы в любой момент заглянуть их и "освежить" информацию в памяти.
Но, думается, это очевидно.
Очевидно и противоположное: эрудиция еще никому не мешала, а логика и сообразительность мало помогут, если им нечем оперировать.
Дело не в этом. Просто многие живут по правилу "Умный человек не читает - он перечитывает". Не знать и не помнить - не страшно. Вот какую мысль можно и нужно вынести из книги П. Байяра. Пусть даже общество посмотрит косо. Сам процесс чтения многого стоит, даже если, подобно Мишелю Монтеню, не можете обойтись без заметок на полях и "дневника прочитанных книг".
Один античный мыслитель сказал: "Я никогда не стеснялся спрашивать о том, чего не знаю". Признаться честно, я не помню, как его звали.

И несколько цитат на закуску:

- Вопреки знаменитому мнению Пруста о разнице между книгой и её автором, а точнее, вопреки определённому прочтению этого мнения, книга - это не таинственное небесное тело-аэролит и не порождение скрытого "я". Как правило, всё куда проще: книга - продолжение человека, которого мы знаем (при условии, конечно, что мы дали себе труд его узнать)...

- Выходит, одно из главных условий, чтобы свободно говорить о книгах, независимо от того, читали мы их или нет, - это освободиться от уверенности, что Другому всё известно лучше (на самом деле этот Другой находится внутри нас самих). Знание, которое звучит в рассуждениях о книгах, - знание неопределённое, а пресловутый Другой - просто пугающая проекция нас самих на собеседников, и мы эту проекцию наделяем исчерпывающей образованностью, представление о которой нам навязали ещё в школе, и оно мешает нам жить и думать.

- При таком взгляде на вещи можно сказать, что я почти ничего не выдумал, когда в предыдущих главах спас библиотеку в "Имени Розы", соединил Ролло Мартинса и подругу Гарри Лайма, а также довёл до самоубийства незадачливого героя романов Дэвида Лоджа. Конечно, самих этих фактов в настоящих книгах нет, но они, как и всё, что я сообщил читателям о произведениях, которые здесь упоминал, для меня соответствуют одному из логически правдоподобных продолжений этих текстов, поэтому, на мой взгляд, могут считаться их частью.

- Из "Утраченных иллюзий" Бальзака, на примере которых раскрывается "технология" рецензирования:
Вы не знаете, как строчат статьи. Что касается до "Путешествия в Египет", я перелистал книгу, не разрезая, прочёл наудачу несколько страниц и обнаружил одиннадцать погрешностей против французского языка. Я напишу столбец и скажу, что если автор и изучил язык уток, вырезанных на египетских булыжниках, которые именуются обелисками, то родного языка он не знает, и я ему это докажу.

- Оттуда же:
Критика - это щётка, которой не следует чистить лёгкие ткани: она разрывает их в клочья.

@темы: Типа рецензии, Моё творчество, Книги

12:12 

Джон Апдайк «Гертруда и Клавдий»

Слишком строга.
Сюжет шекспировского «Гамлета» давно считается хрестоматийным, из него выросло множество вариаций в литературе и кино, будь то стихи Пастернака, роман Айрис Мёрдок или фильм, воспроизводящий историю Гамлета в антураже XXI века.
В 2000 году американец Джон Апдайк (известный по «Кентавру», «Иствикским ведьмам», «Давай поженимся» и др.) воссоздает предысторию Гамлета, где все кажется перевернутым с ног на голову: Гамлет и его отец выглядят надменными и бесчувственными, а Гертруда и Клавдий предстают перед читателем вовсе не изменницей и убийцей, а людьми, борющимися за свое счастье.
С первых же страниц мы пытаемся найти знакомые имена, но вместо Гертруды видим Геруту, вместо Клавдия — Фенга, вместо Полония — Корамбуса. Просто автор обращается к разным источникам: до Шекспира история датского принца была пересказана уже много раз — Апдайк объясняет это в предисловии. Привычные для читателей имена герои «принимают» в третьей части романа, стремясь к «имперской благозвучности латыни».
Итак, посмотрим на события в Эльсиноре глазами королевы Гертруды. Она видела трёх королей: отца Рёрика, первого мужа — Горвендила-Гамлета и второго мужа — Клавдия-Фенга. Каждую из трёх частей романа Апдайк со свойственной ему иронией начинает словами «Король был раздражен» — так что же изменилось в жизни этой женщины? Отец выдает юную Геруту за своего вассала, идеального, доблестного, по-королевски величественного. Эта идеальность отталкивает девушку: отсутствие недостатков она считает тоже недостатком. Свободолюбивая принцесса вынуждена покориться и принадлежать — с «радостью самоотречения», с «безмятежностью покорной добычи» — тому, «чья фигура отгораживает ее тело от вселенной». Она чувствует, как муж, любивший ее как будто из чувства долга, все больше отдаляется от нее. Отдаляется и единственный сын: «ее любовь, казалось бы, разбрызгивалась по Амлету и оставалась на его поверхности, не всасываясь, будто бусины ртути». Оба воспринимают ее как должное. Совсем не таков младший брат короля — все в нем естественно, у него живой, увлекающийся характер, он интересен. И ему интересна она. Так начинается адюльтер. Убийство Горвендила — из страха, ведь он обо всем узнал. Ненависть сына. Дальше — ироническая картина возвращения Гамлета из Виттенберга. Клавдий мечтает о спокойной жизни, о внуках — детях Гамлета и Офелии и уверен, что «все будет хорошо». Это последняя фраза романа. Сразу за ней следует действие трагедии Шекспира, как говорит автор в послесловии.
Предисловие и послесловие как бы смягчают впечатление от текста: слишком непривычен поворот сюжета для читателей, знакомых с классической трактовкой. Но мир романа естественен: ледяные покои Эльсинора со смерзшейся соломой на полу, тинги в Виборге, провансальская поэзия, южная куртуазность и северная суровость. Перед нами живое средневековье, конкретная эпоха, а не абстрактное воплощение конфликта, которое можно сыграть в костюмах любого века.
Однако сам конфликт выводит все за исторические рамки: противопоставление мужчин и женщин, воинственности и покорности, исканий и удовлетворенности, долга и чувства... Казалось бы, «женский вопрос» устарел. Но присмотримся: что неприятно Гертруде в мужчинах? Показное благочестие Горвендила, хвастающего, как берет пленниц силой. Позерство и хитрость Гамлета, которого «с детства чаровала актерская игра». Да и на Клавдия власть в конце концов накладывает свой отпечаток. Искренность и фальшь — вот главные соперники, борющиеся на этой сцене. Игра и жизнь. Своеобразный вызов шекспировскому «Весь мир — театр».
Имеет ли на это право классик американской литературы XX века?
Судить вам.

@темы: Типа рецензии, Моё творчество, Книги

10:40 

Набрела на интересную книгу: Ольга Онойко. «Море имен»

Слишком строга.
Тема путешествий в параллельные миры не нова в мировой и отечественной фантастике, средства проникновения в иную реальность варьируются от сновидений до межзвездных полетов, и каждый раз реальность подсказывает новый путь в альтернативные вселенные. Одними из «звездных врат» служат в современной литературе информационные технологии. Что как не Всемирная сеть перекидывает мостик из одной точки планеты в другую? Так почему же здесь не могут пересечься параллельные реальности? И почему они не могут быть построены по принципу Интернета?
«Море имен» — история студента с необычным именем Алей, работающего в информационной компании «Ялик», которая владеет одноименной поисковой системой. В виде обычных поисковых запросов в Интернет проникает информация из параллельных миров. Это становится причиной исчезновения людей, и сотрудники «Ялика» пытаются предотвратить любую возможность выхода в «другую» сеть для жителей как своего мира, так и многочисленных иных, где владеют подобными IT-технологиями.
Герои живут, казалось бы, в привычной нам реальности: пользуются компьютером, ездят на метро, учатся в вузе, занимаются бизнесом, помнят Великую Отечественную войну и Перестройку. Люди встречаются и расстаются, отчим перевоспитывает пасынка, девушка просит бывшего одноклассника оказать услугу ее жениху. Отец, десять лет считавшийся погибшим, внезапно появляется в городе и забирает младшего сына. Старший пытается найти брата…
Однако этот мир сам оказывается параллельным. Столица России-Росы называется Листвой, второй крупный город страны — Ливнем. Герои не знают всем нам знакомых общеупотребительных имен вроде «Семен Петрович», а пользуются как будто исконными, языческими: Осень, Тайна, Иней, Ворон, вместо отчеств у них — матронимы (например, Веселин, Вежин — от женских имен Весела и Вежа). По словам одной героини, этот мир не из худших: Великая Отечественная война здесь завершилась в августе 1944 года.
И отец Алея, Ясень, не просто увозит маленького Инея к себе — они путешествуют по параллельным мирам. И способ, которым главный герой их разыскивает, фантастичен. Обыкновенный логический поиск по ключевым словам и понятиям, как он применяется в Интернете, и поиск ассоциаций по сходству и смежности (это уже языковая семантика) становятся средством достижения любой цели, будь то пропавший человек или смысл жизни, высшее предназначение. В этом суть «лайфхакинга», чем-то сходного с ремеслом экстрасенса. Именно о такой помощи просит Алея подруга. Перед героем дилемма: ради счастья девушки помочь ее будущему мужу достичь своего «Предела» или не позволить ему, политику с криминальным прошлым, добиться верховной власти (такова его мечта). Однако жених, Летен, оказывается надежным другом и вместе с Алеем разыскивает Инея. К тому же, понимает всю ответственность правителя. Оказавшись в одном из параллельных миров на княжеском престоле, он решает, как предотвратить войны с кочевниками: «Кто-то здесь был до меня. Не разруху же ему оставлять».
Ясень в альтернативной Руси — главный противник Летена, татарский хан. Он не считает жизни: люди, война, разрушение, ужас для него «не настоящие». Как компьютерная игра. Мужская игра. Идеальный образ отца рушится. Перед Алеем уже не герой и образец для подражания, а беспощадный человек. Хоть в конце концов Ясень и приводит детей к высшему благу, в средствах он неразборчив.
В роли высшего блага выступает здесь Море Имен. Это скопление символов, знаков — слов. Первооснов всех понятий, что скрываются за словами. Можно сказать, идеальных прообразов. Над ним сияет Солнце Слова — того, что стало началом начал творения. Знак высшей гармонии. Добраться к Морю можно по Реке Имен, где имена представляют собой понятия, материализовавшиеся в реальности. К Реке Имен можно попасть из Старицы, так называемой «демонстрационной версии» поисковой системы, обычному пользователю она покажется замкнутым пространством. Путь открывается лишь тому, кто осознает, что все есть символ и знак, малая часть Реки и Моря Имен. Есть и второй способ — Нефритовая электричка с проводницами-дакини, буддийскими богинями, что освобождают человека от страстей, или же кровожадными индуистскими демоницами, или всё вместе. По крайней мере, в этой книге они «очищают» пассажиров, пожирая их и оставляя лишь единственное светлое «зерно», которое возродится в более совершенное создание. Пути по яшмовым шпалам можно избежать, если вспомнить о природе языка — призме восприятия действительности, «туннеле», по которому движется человек в окружающем мире и который может вывести к первоосновам, если разгадать связь между названием и названным, означающим и означаемым.
Итак, от компьютерных технологий — к лингвистике, от лингвистики — к идеализму, от идеализма — к аллюзиям на буддийскую мифологию и снова к языку. Язык универсален, это любая система знаков, находящихся между собой в неких логических отношениях, это проекция отношений между реалиями действительности и на реалии действительности. Это набор мифических сюжетов и мотивов, атрибутов культуры, двоичный, восьмеричный, шестнадцатеричный код, это алгебра логики и проявление эмоций. Всё есть язык, всё есть текст, всё есть Слово. Что не названо — не существует. Что существует — названо.
Но не хочется сводить отзыв к лекции по семантике. Технофэнтези с элементами киберпанка, философская притча ли, фантастическое ли воплощение сущности языка, книга читается на одном дыхании. Она цельна, и не стоит удивляться, если в первой же главе не дана справка обо всех понятиях. Нельзя уложить весь узор в первые несколько нитей, нужно соткать полотно. Форум лайфхакеров, «Вселенский Админ» — демиург, демон-программа в облике попугая заставят и улыбнуться, и задуматься. Сцены монгольского кочевья как будто вторгаются в текст из другой реальности. Но почему «как будто»? По сюжету так и есть. И это возможность увидеть историческое прошлое с другой стороны — глазами ордынцев — до мельчайших подробностей быта… Можно сказать много слов похвалы, но, вероятно, лучшей похвалой для автора будет проникнуть в суть изображенного мира и вместе с героями найти путь к Морю Имен. Рецензент на это не претендует — лишь задает направление поиска.

@темы: Книги, Моё творчество, Типа рецензии

11:46 

Жоржи Амаду. Тереза Батиста, Сладкий Мёд и Отвага

Слишком строга.
Решила ещё сюда свою статью с СИ отзеркалить.

Итак, «Тереза Батиста, Сладкий Мед и Отвага». В другом издании – «Тереза Батиста, уставшая воевать». Роман бразильского писателя Жоржи Амаду, автора «Страны карнавала», «Мертвого моря», «Габриэлы, корицы и гвоздики» и «Капитанов песка» (по последней книге снят фильм «Генералы песчаных карьеров»).
История Терезы Батисты начинается с того, что родная тетка продает ее капитану (так в Бразилии называли богатых землевладельцев) Жусто да Роза. После нескольких лет на положении рабыни девушка убивает его. Затем ее ждет тюрьма, чудесное освобождение, любовь, горе утраты, «пансионы», борьба с эпидемией оспы, радость и разочарование – и долгожданное, заслуженное счастье.
Обыкновенная мелодрама? Ни в коем случае.
Что же делает эту историю особенной? Что ставит ее в один ряд с произведениями Маркеса, Кортасара, Андахази и других знаменитых латиноамериканцев? Магический реализм. Притча. Причудливое переплетение обыденного и сверхъестественного, типичного и исключительного, аскетизма и чувственного наслаждения, духовного и телесного, христианства и язычества, реальности и мифа.
Жестокий капитан становится здесь дьяволом; сводница – призраком Безголового Мула; девушка, дерущаяся в кабаре – богиней войны Янсан. Дельцы советуются с богами культа кандомбле, у проституток есть свой покровитель-святой, статуя поэта спускается с пьедестала, чтобы помочь забастовке.
Но главный символ и миф – сама Тереза Батиста. Ее называют то ангелом-мстителем, то богиней войны, то богиней моря, то божеством черной оспы. Один из рассказчиков говорит, что Тереза похожа на бразильский народ: так же борется за жизнь, страдает и не теряет надежды на счастье.
Другие персонажи романа не менее колоритны, хотя не все из них привлекательны. Дядя Терезы – безвольный пьяница, мечтающий убить жену и жениться на красавице племяннице. Звероподобный Жусто, носящий ожерелье из золотых колец – по числу своих наложниц. «Проклятая» семья Гедесов с «гнилой кровью». Негритянка Жоана, меньше чем за неделю выучившаяся писать, чтобы выиграть суд. Юноша Даниэл, легкомысленный «ангел с картины». Сестры Мораэс, четыре невесты, не делящие жениха. Моряк Жануарио, жрец кандомбле и боец капоэйры. И конечно, сама Бразилия: море и засушливый сертан, карнавалы и плантации, всесильные фазендейро и торгующие наркотиками на пляже беспризорники – «капитаны песка».
Язык произведения звучит как заклинание, он экспрессивен и созерцателен одновременно: избыточность, повторы, инверсия. Они не затрудняют восприятие – напротив, помогают раскрыть переживания героев. «Тереза, а ты никогда не испытала удара его кнута, его твердости, его непреклонности? Никогда не чувствовала острой стороны стального лезвия? Разве до этой ночи, ночи бдения у тела известного гражданина Эмилиано Гедеса, ты, Тереза, не испытала уже однажды смерть? Ее физическое присутствие в тебе, твоем чреве, ее раздирающую горячую и леденящую руку, нет, не испытала?» – обращается к героине повествователь. Беседа нескольких рассказчиков – то между собой, то с читателем; то голос самой Терезы Батисты; то шум городских улиц; то сплетни кумушек; то сообщения по радио – пестрая мозаика окружает читателя, он в центре событий. И пусть его не пугает натурализм. Эта черта латиноамериканского стиля существует не ради себя самой. Эта растворенность в окружающем мире, «физическое слияние» с ним означают лишь любовь к жизни и жизнь ради любви. Потому что «любовь не покупается и не продается, ее не завоюешь и ножом, приставленным к груди, но и уйти от нее невозможно, когда она приходит».

@темы: Типа рецензии, Моё творчество, Книги

15:36 

Боккаччо со товарищи

Слишком строга.
Вчера нашла поэму Боккаччо "Фьезоланские нимфы", вот отрывки. В общем, главный герой - Африко - влюбился в нимфу Мензолу, одну из спутниц богини Дианы. Он переоделся девушкой и смешался с толпой нимф, а потом, во время купания, овладел Мензолой. Эх, тряхнуть что ли стариной...

CCXLII

А Африко в объятьях, торжествуя,
Сжал Мензолу, рыдавшую без сил,
В воде - и, девичье лицо целуя,
Слова такие милой говорил:
"Ты - жизнь, ты - нега, коль тебя возьму я,
Не отвращался: мне тебя вручил,
Душа души моей, обет Венеры,
Не плачь хоть для богини, ради веры!"

CCXLIII

Но Мензола речей его не слышит,
И борется всей силою своей,
И крепкий стан туда-сюда колышет,
Чтоб из объятий вырваться скорей
Того, кто на нее обидой дышит;
По лику - слезы градом из очей.
Но он ее держал рукой железной -
И оборона стала бесполезной.

CCXLIV

В той их борьбе задумчиво дремавший
До той поры - отважно вдруг восстал
И, гордо гребень пышный свой поднявши,
У входа в исступленье застучал.
Бил головой, все дальше проникавшей,
Так, что вовнутрь вошел, не отдыхал,
Ломился с превеликим воплем, воем
И словно бы с кровопролитным боем.

CCXLV

Мессер Мадзоне взял Монтефикалли {36}
И в замок победителем вступил -
И вот его с восторгом тут встречали,
Кто гнал сейчас из всех последних сил.
Но после столь решительных баталий
Он буйну голову к земле склонил,
От жалости глубокой прослезился,
Из замка кротким агнцем удалился.

Интересна метафора, развернутая в строфах CCXLIV-CCXLV: соитие изображается как взятие крепости. Образ выстраивается вокруг понятия "проникновение", создаваемого лексемами: поднявши, восстал, вовнутрь вошёл и т.д. (приводятся конкретные словоформы), которые могут быть поняты как в прямом, так и в переносном, эвфемистичном значении. "Кровопролитный бой" также может декодироваться двояко. Подобный образный ряд можно наблюдать и в "Декамероне" (Пролог к д. VI): "Этот человек... желает ни более ни менее, как убедить меня, что мессер Таран (Мадза) вошел в Черногоры (Монтенеро) силой и с кровопролитием, а я говорю, что это неправда, напротив, он вошел мирно и к великому удовольствию жителей" (пер. А. Н. Веселовского).
Обратим внимание на субъект: в первой из этих строф отсутствует прямая номинация, указаны лишь атрибуты и предикаты: дремавший, глава, пышный гребень, восстал (см. предыдущие примеры). В следующей строфе средством номинации субъекта служит перифраз: Мессер Мадзоне. Имя образовано от итал. "mazza" - палка, кувалда, таран. В приведённой цитате из "Декамерона" эта внутренняя форма обыграна переводчиком. В данном же произведении переводчик, вероятно, не видел необходимости раскрывать внутреннюю форму имени собственного, поскольку количество лексем, указывающих на референт [описываемую реалию], достаточно для декодирования метафоры.
Следует отметить также, что любовь и половые отношения отождествляются с войной, военными действиями; эти понятия пересекаются и в сонетах Пьетро Аретино:
Ах, душа моя! В этом славном деле
Я готов использовать кроме пушки,
Также мощные ядра моей игрушки.

Фаллическим символом можно считать и копьё/дрот и стрелу, упоминаемые равно у обих поэтов:
ССХХ

И все еще ловчились тут немало -
То лук звенит, то прожужжит копье.
Вот Мензола копье рукою сжала -
Всех ближе в цель попало острие.
Тому дивится Африко немало;
Взял тотчас лук - и где копье ее,
В то место и его стрела вонзилась
И к цели ближе всех с ним очутилась. (Боккаччо)

Вы правы, моя госпожа! Тот воин,
Что ребячьим дротиком в чрево метит,
Ледяной лишь клизмы, подлец, достоин. (Аретино, 3й из "Похотливых сонетов")

Таким образом, наблюдаем логический ряд: война - оружие - пушка и ядра - копьё - дрот - палка.
У Аретино наблюдаем также отождествление полового органа с жезлом, что указывает на пересечение концепта [представления о] данной реалии с концептом власти и ценности:
Всех сокровищ мира желанней грозный
Этот жезл, достойный самой царицы;
Драгоценность всякая им затмится;
Он дороже жилы золотоносной.
(там же)
Данное описание указывает на специфику картины мира эпохи Возрождения, где, по образцу античной культуры, понятие полового акта приобретает позитивную оценку, причём это относится как к гетеросексуальным, так и к гомосексуальным отношениям. На последние указывает цитата:

CCXXVII

Как мы сказали, Мензолу пленило
Все в Африко" глубоко, торжество
В стрельбе искусной, пламенная сила
Сближения и речь - нежней всего,
Как жизнь, она его уже любила,
Без нагляденья глядя на него.
Но никому и в мысль не западало,
Чтоб их любовь запретная сжигала.

CCXXVIII

Она чистосердечно полагала,
Что это нимфа из соседних гор.
Мужчину не напоминал нимало
Ни бледный лик его, ни томный взор.
Узнай лишь то она, чего не знала,
Любезной не была б, как до сих пор
И как с другими,- предала б отмщеныо,
Бесчестью, истязанью, поношенью.

Женственность в мужчине не становится объектом насмешки (в отличие от "Старшей Эдды", например, где в "Песни о Трюме" Тор переодевается невестой):

ССХ

Пошел к вчерашнему он месту, вынул
Поспешно платье матери своей;
И там с себя свои одежды скинул,
В него переоделся поскорей;
Подпоясаться стеблем не преминул,
Чтоб двигаться свободней и ловчей.
Ему Венера, верно, помогала
В убранстве: так оно ему пристало!

ССХI

А спутанные волосы спадали
Не слишком величавою волной,
Но нитью золотой вдруг отливали
И, русые, пленяли красотой.
Но хоть еще недавние печали
На бледном лике след являли свой,
Однако оттого-то поневоле
Он женственным еще казался боле.

CCXII

Преображенный с ловкостью такою,
Он с правой стороны колчан надел,
Взял в руки лук с легчайшею стрелою
И на себя немного поглядел.
Себе он показался не собою:
Он не мужчиной - женщиной смотрел.
Со стороны на эту бы картину
Кто глянул - не признал бы за мужчину.

Подобную идею развивает и Аретино:

Пусть меня обзовут дураком – за дело:
Хоть и вся в моей, госпожа, Вы власти,
А мой уд – в Вашем лоне, но бурей страсти
Его сносит к попочке то и дело.

Пусть мой род терзают одни напасти –
Не желаю знать я водораздела:
Проникаю сзади я до предела,
Увлеченный свойствами этой пасти.

Ж: Что угодно делай. Вино и воду
Нам не спутать, но жажду и то и эта
Утоляют. Важно ль, с какого входа

Ты вошел – я похотью разогрета.
И все уды, что родила природа,
Не зальют во мне пожарище это –

Даже уды ослов и быков! И к тому ж порода
Ваша нынче склонна вот к таким уклонам;
Коль была б мужчиной, я бы тоже не тянулась к лонам.
(8й сонет)

@темы: Типа рецензии, Поэзия, Книги

мой дневник

главная